Нездоровые отношения: как нарушаются связи с собственным телом

Больные дела: как нарушаются связи с своим телом

Видя того, чьи руки испещрены шрамами, мы недоумеваем: как можно наносить для себя увечья? Психотерапевты убеждены: предпосылкой тому — нарушенные дела с своим телом. Как их «починить»?
Мы публикуем фрагмент из лекции психолога Анастасии Долгановой, которая ведает о психоаналитическом взоре на этот вопросец.

Дети 

Как можно употреблять свое тело? Что оно может созодать? Ходить, есть, пить, заниматься спортом либо сексом, гласить, посиживать. И это обычный, здоровый функционал. Но те, кто склонен к самоповреждениям либо остальным видам нарушенных отношений с телом (тоска, дисморфофобия, пищевые нарушения), употребляют тело по-другому.

В детстве почти все из нас обворачивались в прохладную влажную простыню и выбегали за мороженым, чтоб в конце концов захворать и отдохнуть от ненавистной химии. Мы сами «делали» для себя заболевания, но почти всегда переставали так поступать по мере роста. Чтоб обращаться со своим телом схожим странноватым образом во взрослом возрасте, нам необходимо чувствовать, что оно «живет» раздельно от нас. Психотерапевты именуют этот парадокс отщеплением тела либо диссоциацией.

Это не со мной? 

Помните, как в детстве «шутили» наши старшие сестры и братья — брали нашу руку и заставляли нас лупить ею себя самих, приговаривая: «Для чего ты себя бьешь? Для чего ты это делаешь?» Отщепление — это когда мы делаем что-то схожее со своим телом, воспринимая происходящее как некоторый диалог, как некоторые дела.

Когда «я не есть мое тело, а есть раздельно я — и раздельно тело», у нас возникает возможность выражать разные чувства по отношению к нему. Отщепление тела — это достаточно суровое нарушение, для которого необходимо то, что именуется «двойная травма». Двойная травма — это когда «нагрешили» и мать, и папа.

Кто я в твоих очах, мать? 

Материнская травма — это ранешняя травма, которую мама наносит ребенку в то время, когда она для него очень принципиальна. Сначала речь про депривацию, про лишение малыша чего-то, что для него критически принципиально. Мама либо на физическом уровне отсутствует, либо она неспособна делать какие-то чувственные функции, которые она обязана делать по отношению к собственному ребенку.

Психотерапевты считают, что основная задачка матери малеханького малыша — быть для него типичным «зеркалом». Когда ребенок рождается — он не понимает, кто он, что он ощущает, что такое мир и что с ним вообщем происходит. Вы лицезрели, как говорят мамы со своими детками? Они молвят: «Вот идет дядя», «Вот ты смотришь», «Вот ты проголодался», «Вот у тебя болит животик», «Вот ты смеешься», «Ай, как ты улыбаешься!», «А вот твои пальчики», «А покажи мне свои ушки!» Другими словами матери вроде бы отражают ребенку его самого.

Матери знакомят малышей с тем, что они из себя представляют. Даже в 35 лет мы можем придти к маме и сказать: «Мать, а что ты о этом думаешь?» И это совсем естественно, если меж нами — здоровые дела. Мы спрашиваем: «Как для тебя моя стрижка?», «Как для тебя моя лекция?», «Как для тебя мой выбор?», «Как думаешь, я забавная?», «Как для тебя кажется, можно ли меня полюбить?» — это все про зеркало, про «отразить мне меня самого».

Если мама полностью берет на себя эту функцию, когда ребенок совершенно небольшой, то все отлично. Но бывает, что она не много времени проводит с ним, чувственно не включена, мучается депрессией либо не ладит с партнером. Тогда ей не хватает сил на то, чтоб в достаточной степени быть «зеркалом». Тогда и велика опасность, что у малыша сформируется так именуемая диффузная, либо размытая идентичность.

Материнская травма разрушает психику человека так, что он не весьма умеет управляться с тем, кто он есть

При таком типе идентичности мы обязаны всегда строить дела с миром, исходя из новейшей инфы, поэтому что у нас диффузное, меняющееся «Я». Если я сейчас считаю себя хорошим человеком — я строю дела с миром, исходя из этого. А завтра я чувствую себя нехорошим, бесполезным — это меняет полностью все: мои дела с работой, с возлюбленным, с самой собой, с пищей, с средствами.

Такие конфигурации происходят вне моей воли, и меж этими состояниями я переключаюсь довольно стремительно. И основная задачка во время терапии пограничной личности — это обучаться долгое время сохранять размеренное представление о для себя. Это основная причина, по которой личность обретает пограничную компанию.

Пограничность — это средний уровень меж обыденным, относительно здоровым существованием и психозом, другими словами нарушением контакта с реальностью. Самоповреждения хоть какого рода молвят, что перед нами человек, у которого не непременно ярко выраженное пограничное расстройство, но пограничные черты есть буквально.

Здоровые методы управляться с собой, с жизнью, с миром требуют довольно много сил. К примеру, обратиться к самоподдержке, сказать для себя — «Ты в порядке, все будет отлично, смотри, как много ты вчера всего успел» — это непростой психологический навык, хотя кажется весьма обычным. Он просит большого количества энергии и большенный стабильности.

Материнская травма разрушает психику человека так, что он не весьма умеет управляться с тем, кто он есть, — и из-за этого обязан прибегать к наименее здоровым способам. Для пограничника проще нанести для себя повреждения, это просит от него наименьших энергетических издержек. Нанести для себя увечье — означает выполнить наименьшую работу, чем если б он попробовал поддержать себя сам.

Все о моем отце 

Итак, ребенок не обнаруживает в мамы того, что ему необходимо. Чем отстраненней мама, чем недоступней — тем больше у малыша желание обратиться к папе с тем, чтоб удовлетворить свои потребности в любви, внимании, близости. И если отец готов это давать — то все отлично, он может «сгладить» остроту переживаний малыша.

Но, к огорчению, случается так, что он наносит вторую травму. «Отцовская травма» — заглавие быстрее символическое, нежели конкретное. Это быть может не только лишь папа, да и брат, племянник, друг семьи — хоть какой близкий и весомый мужик. Не обнаружив у мамы того, чего же мы отыскиваем, мы обращаемся к миру парней, но находим там насилие — физическое либо даже сексапильное.

Отделение от тела в моменты таковых томных переживаний и страданий помогает выжить

И конкретно тогда, когда травма тем либо другим образом затрагивает наше тело, мы становимся способны «отделяться» от него. У тех, кто пережил стихийное бедствие, может развиться ПТСР, но они навряд ли будут наносить для себя повреждения. А вот опосля сексапильного насилия это полностью может случиться, поэтому что тут с и так неблагополучным ребенком происходит что-то совершенно нестерпимое. И единственный метод пережить то, что с ним происходит, — это «вылететь» из собственной физической оболочки: это помогает выжить, пережить жуткие действия.

Как это происходит? При предсказуемом избиении, например. Это когда папа опосля работы задерживается, и все знают, что он напился. Он на данный момент придет и устроит дебош. И вот уже можно начинать к этому готовиться. Если меня избивают, то в некий момент, чтоб не испытывать эту боль, я «отделюсь» от тела.

Клиенты, склонные к самоповреждениям, вспоминают такие истории: «Уже становится ясно, что старший брат на данный момент придет из школы, и я лежу и смотрю на обои. И там цветы — и все, я в розовом саду уже! Мое тело тут лежит, и вот начинаются побои — но я уже не там, не в собственном теле. Я в розовом саду».

Отделение от тела в моменты таковых томных переживаний и страданий вправду помогает выжить, поэтому что переживать это все просто нереально. Но мы осознаем, что «выжить» — не означает жить, не означает реагировать на мир вокруг нас и управляться с его трудностями бодрствующими методами.


Функции расщепленного тела 

Какие функции может делать тело при нарушенных отношениях? Психотерапевт Матиас Хирш в книжке «Это мое тело… и я могу созодать с ним что желаю» показывает последующие его «задачки».

Тело берет на себя роль жертвы насилия

Тем, кто пострадал от ожесточенного воззвания, принципиально возвратить для себя чувство власти. Одно из самых разрушительных, травматичных эмоций жертвы абьюза — это ее бессилие: «Со мной сделали что-то, чего же я не выбирал, чему не мог противостоять». И это непереносимое чувство просит того, чтоб его куда-то выместили, как-то выразили.

И охото вернуть для себя силу, занять активную позицию. Если над нами совершают насилие, весьма принципиально, чтоб хотя бы какие-то части «Я» возвратили для себя власть. Возникает некий объект, жертва насилия — «Но это уже не я! Тогда и я могу возвратить для себя власть и контроль». И с помощью такового болезненного и небезопасного деяния можно ощутить себя не жертвой насилия, а человеком, который владеет властью и контролем.

Тело становится переходным объектом и заменителем мамы

В младенчестве и ранешном детстве мы желаем полной власти над мамой. И наше развитие развеивает иллюзию того, что мы ей вправду обладаем. И мысль сменяется близкими к реальности и достаточно разочаровывающими убеждениями в том, что это не так.

В этот момент у малышей нередко возникает так именуемый переходный объект. Мягенькая игрушка, теплое одеяльце, соска. Другими словами это некий предмет, который припоминает маму. Это постоянно что-то мягкое, теплое — либо что-то, что можно сосать, жевать. И этот предмет находится в полной нашей власти.

Тогда мы «мыслим» так: «Я не могу владеть маминой грудью, но я могу владеть данной нам определенной соской. И на нее я направляю все чувства, которые вообще-то я направил бы к мамы — но она мне не принадлежит, и я этого сделать не могу».

Чем больше у нас способностей высказывать и демонстрировать впрямую маме чувства, связанные с невыполнимостью ей владеть, — тем лучше. Тем меньше нам по сути нужен переходный объект, к которому мы можем выражать и любовь, и ненависть. Но конкретно такая его основная функция — чтоб его могли обожать и непереносить и чтоб он был в полной власти.

В здоровом варианте переходный объект — игрушка либо одеяло, в больном — собственное тело. И мы вправду нуждаемся в переходных объектах, но ненормально, если тело становится таким.

Если не можем выражать любовь и ненависть к мамы, то будем выражать их к собственному телу. И буквально так же можем от собственного тела странноватым и ужасным образом взять что-то, что могла бы отдать нам мама — к примеру, объятия.

Будучи в трансе, мы не знаем, кто мы и где мы, теряем чувство себя. Мы плывем, вокруг хаос

Тело возвращает нам границы

Напряжение, которое испытывает тот, у кого есть склонность к селфхарму, быть может совсем экстремальным по собственному накалу. И клиенты нередко молвят о том, что оно становилось непереносимым перед эпизодами, связанными с самоповреждением. Также они докладывают о том, что как будто бы находились в трансе — а это особенное психическое состояние. Будучи в трансе, мы не знаем, кто мы и где мы, теряем чувство себя. Мы плывем, вокруг хаос. Это напряжение так активно, так мы не осознаем, что с ним созодать, от всей души боимся, что на данный момент распадемся и на психическом уровне, и на физическом уровне.

Нанося для себя повреждения, мы таковым ужасным методом выходим из транса, также возвращаем для себя власть и контроль. Это дает нам чувство, что мы не нуждаемся ни в ком, не считая себя, чтоб прямо на данный момент успокоиться. Нам не нужно с сиим идти к кому-то, поэтому что это тяжело, остальные могут отказать, отторгнуть. Это грандиозное чувство облегчения: я могу сам о для себя позаботиться.

Но, естественно, это очень больной, экстремальный метод возвратиться в действительность самому и возвратить для себя границы.

Увидьте меня 

Нанесение самоповреждений — это к тому же типичное заявление, которое помогает «вывести» внутреннюю боль наружу, сделать ее видимой. Это посыл: «Мне страшно больно, но я никому не могу о этом поведать». Исходя из убеждений психоанализа мы ошибемся, если будем считать, что основная цель при самоповреждении — это пережить боль и страдание.

Люди делают это не для того, чтоб ощутить боль, но чтоб ощутить власть и контроль — и в этом заключается феномен. Связывать внутреннюю динамику со страданием, любовью к страданиям, желанием сделать для себя больно в таковых вариантах неправомерно. Ведь если все это только ради боли, то выходит, что мы делаем то, от чего же бежим — и снова становимся страдающим ребенком. А мы этого малыша вообщем знать не желаем.

Мы делаем для себя больно, чтоб не ощущать боли — и в этом расщепление, в этом противоречивость ситуации. Так мы перестаем ощущать себя жертвами и становимся насильниками — теми, кто управляет происходящим.

Жить в ладу со своим телом 

Как мы можем посодействовать для себя, если наши дела с телом нарушены? К огорчению, усилием воли совладать с собой практически никто не может — и лучше обратиться за помощью к спецу. И необходимо быть готовым к тому, что психотерапия будет долговременной. Для вас предстоит сложная и долгая — минимум два-три года — работа с травмой.

И, быстрее всего, терапия станет частью жизни, а не кое-чем разовым. Поначалу встречи с терапевтом будут интенсивными, позже уйдут в фон. Мы встречаемся тогда, когда нужна поддержка, раз в две недельки либо за месяц. Это буквально не вопросец 10 встреч. Зато так мы можем научиться жить наиболее отлично, освоить новейшие методы воззвания с собой — и, естественно, со своим телом.

Вполне поглядеть лекцию о нарушенных отношениях с телом можно на канале психолога Анастасии Долгановой в Youtube.

Источник

Оставьте ответ

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *